Усыновлю и ребенка, и маму

Миша,    посмотри, она снова здесь, — окликнула я мужа. Некоторое время мы просто молча смотрели в окно. На лавочке напротив нашего подъезда сидела девочка. На вид лет пятнадцати, худенькая, угловатая, она нахохлилась под моросящим дождем, как воробышек, и изредка согревала дыханием озябшие руки. Эта девочка была не местной, пришлой… Не знаю, как давно она повадилась ходить под наши окна, но я обратила внимание на нее примерно неделю назад. Она показалась мне такой потерянной, несчастной. Я с трудом подавляла желание вынести ей пару бутербродов или кусок пирога. У нас с Мишей пятеро детей. Только Ира и Марина родные дочки, а остальные ребята — приемные. Есть такое понятие — фостерная семья. Термин для многих незнакомый. В фостерной семье дети воспитываются только до 18 лет (или до окончания вуза), приемные родители получают от государства зарплату, а психолог осуществляет патронат — в любой момент можно к нему обратиться за советом и помощью. А еще — никакой тайны, как при усыновлении. Дети знают, что они приемные, и могут общаться со своими биологическими родителями (если это не наносит им вреда, конечно).

Как мы с Мишей стали фостерной семьей? Ну, если признаться, сами не думали не гадали, что вдруг, можно сказать, на старости лет, такое учудим. Но наши девчонки как-то незаметно и очень быстро выросли, почти одновременно выскочили замуж и выпорхнули из родного гнезда. Если б только выпорхнули — улетели, как перелетные птахи, в дальние края: старшая Ириша — к мужу в Донецк, а младшая Маринка — хоть и поближе, в Одессу, но все равно каждую неделю в гости не наездишься.

Признаюсь честно, первые месяцы мы с Мишей наслаждались покоем и порядком: никто музыку на полную громкость не включает, никто свои блузки-лифчики по квартире не разбрасывает. Но прошло полгода после замужества дочек, и заскучали, а еще через пару лет совсем тошно стало — квартира склепом начала казаться. Мужу проще — он работал и не так болезненно воспринимал образовавшуюся пустоту. Я же пыталась заполнить ее как могла: смотрела по телевизору чуть ли не все подряд, хобби себе разные придумывала, но все это от одиночества спасало мало. Попыталась устроиться на работу, но кому нужна сорокапятилетняя женщина с двумя курсами геофака и девственно чистой трудовой книжкой?

Однажды вечером сели мы с Мишей смотреть телевизор. Как сейчас помню, какое-то ток-шоу шло, а во время рекламного блока муж стал пультом щелкать — есть у мужчин такая привычка. На каком-то канале показывали малыша лет трех, славного такого. А потом заставка пошла

— «Этому ребенку нужна семья» и номера телефонов. Мы переглянулись и сразу почувствовали, что думаем об одном и том же. В том, что мысль одинаковая в голову пришла, как раз ничего удивительного нет — все-таки двадцать пять лет вместе прожили. Удивительной сама мысль оказалась: вот уж не думали не гадали, что такое замыслим! Но замалчивать идею не стали — сказалась многолетняя привычка любую мелочь обсуждать и вслух проговаривать. А тут совсем не мелочь. Шутка ли, всю жизнь вдруг взять и кардинально поменять. Решение было непростым, но единодушным: усыновим малыша, если, конечно, разрешат. Не слишком маленького, лет пяти-шести. На разведку отправились в органы опеки и попечительства. Тут-то нас и просветили насчет фостерных семей. Мы с Мишей подумали-подумали и согласились. Проверяли нас, что называется, вдоль и поперек: каков доход семьи, какие жилищные условия, нет ли дурных привычек, чем болели. По-моему, даже беседовали с соседями: мол, что за люди, можно ли им детей доверять. Наконец все проверки были закончены, и нам разрешили выбрать ребенка. Дали полистать специальный альбом. Миша посмотрел пару страниц, а потом замер над фоткой мальчишки лет семи.

— Посмотри на этого лопоухого шепнул муж. — Точь-в-точь я в детстве.

— Да у тебя и сейчас уши не эталонные, — засмеялась я в ответ.

— А вот этого пацанчика мы можем взять? — обратился Миша к женщине-куратору.

— У него есть сестра-двойняшка, ткнула она пальцем в соседнюю фотографию. — Разлучать не годится.

Мы переглянулись и снова без слов поняли друг друга.

— Мы можем их двоих забрать?

Так в нашем доме появились Оленька и Павлуша. Очень славные дети — ласковые, смышленые, послушные. Хлопот с ними было даже меньше, чем с родными дочками. Во всяком случае, проблем, каких мы ожидали от детдомовских детей, не было и в помине. Впрочем, в детдоме они побыли всего-то полгода. До пяти лет близнецы были обычными домашними детьми, живущими с мамой и бабушкой. Потом мать потеряла работу и, помыкавшись в поисках нового места несколько месяцев, подалась на заработки в Португалию. Регулярно присылала деньги и подарки малышам. А восемь месяцев назад вдруг переводы прекратились. И звонить перестала. Бабушка Оли и Павлика так переживала из-за исчезновения дочери, что с ней случился инфаркт. До больницы не довезли — умерла в машине «скорой». А ребятишки в детдом попали, откуда мы с Мишей их и забрали.

— А вдруг мать найдется? — со страхом спрашивала я мужа. — Ведь тогда нам придется…

— Если шалава какая-нибудь или алкоголичка — не отдадим, и никто не заставит. Ну а если хорошая женщина, с которой беда случилась, тогда…

Мама Оли и Паши действительно нашлась: выяснилось, что она попала в ДТП и временно потеряла память. Я понимала, что, окончательно поправившись после аварии, женщина вернется на родину и заберет малышей. Не одну ночь, конечно, проплакала в подушку, но точно знала: никто не заменит детям родную мать. Расставание с близнецами теперь постоянно маячило вдалеке, но пока они жили у нас — до полного выздоровления их мамы. Как-то пришла наша куратор из Центра социальных служб семьи, детей и молодежи, сказала:

— У всех проверяющих о вашей семье очень хорошие отзывы: в отчетах написано, что приемные дети обеспечены всем необходимым, хорошо развиваются и вообще… выглядят счастливыми. — Помолчав немного, добавила. — Не передумали заниматься этим делом?

— Нет, конечно… — без малейших колебаний ответил Миша.

— Тогда еще один вопрос. Как вы относитесь к грудничкам? Есть мальчик. Ему семь месяцев, здоровенький, и он…

— Когда можно будет его забрать? — спросили мы чуть ли не хором. Так у нас появился Ванька — маленькое улыбчивое солнышко. Конечно, нам сообщили кое-какую информацию о его родственниках. Мама малыша несовершеннолетняя Светлана Н. Отец неизвестен. Дедушка отбывает срок в колонии строгого режима. Бабушка лишена родительских прав, поэтому стать опекуном внуку никак не может. Такая «не святая» семейка…

— А мама Вани? Эта самая Света… Она что, не хочет воспитывать малыша? — спросила я тогда.

— Может, и хочет, только кто ей позволит? — пожала плечами сотрудница Центра. — Девочка неблагополучная, учиться не хочет, на учете в милиции состоит. После того как ее мамашу родительских прав лишили, попала в интернат. Оказалось, что уже беременна. Родила в пятнадцать неизвестно от кого. До самых родов там находилась, а из роддома сбежала, но идти-то некуда. Сейчас бродяжничает где-то.

— Знаешь, Мишенька, мне кажется, неспроста этот воробышек под нашим домом который день сидит. Это и есть мама Вани. Муж  внимательно  глянул  на меня. Спросил с улыбкой:

— Тося, мы сейчас об одном и том же подумали? Я прав?

— А когда это мы о разном думали? — пожала я плечами.

— Тогда схожу, позову ее, — Миша поднялся с дивана.

— Нет, мужчину она может испугаться, убежать. Лучше я. А ты с Ванькой пока побудь.

— Привет, — сказала я, подходя к скамейке. — Ты Света?

Девочка вздрогнула и сделала резкое движение — явно собиралась удрать. Но я успела схватить ее за руку:

— Подожди, Светлана, не уходи, давай поговорим…

— О чем? — она бросила на меня быстрый взгляд исподлобья.

— О тебе. О твоем ребенке.

Она замерла, но больше не пыталась убегать. Я ждала. Пусть девочка расслабится, поймет, что я ей не враг.

— Как вы его назвали? — спросила наконец девочка после долгой-долгой паузы.

— Имя давали не мы, а в Доме младенца. Нам он уже Ванечкой достался, — объяснила я.

Губы девочки тронула едва заметная улыбка, но я успела уловить эту тень счастья и обрадовалась: кажется, контакт налаживается.

— Иван… — сказала она, словно пробуя имя сына на вкус. На лице появилось что-то, что с натяжкой можно назвать улыбкой.

— Ваня. Ванечка… Хорошо. Мне нравится. Хорошее имя.

— Познакомиться с ним хочешь? В глазах «воробышка» полыхнула такая радость, такая отчаянная надежда, что мне стало не по себе. Потянула ее за рукав: «Пойдем к нам».

— А можно? — все еще не могла поверить девочка.

— Ты же мать. Имеешь право.

Я понимаю, что это звучит пафосно и даже нелепо, но, увидев Свету, держащую Ваньку на руках, сразу подумала: «Как Мадонна с младенцем». Она вся словно светилась изнутри от нежности и любви. И ворковала, ворковала что-то над сыном срывающимся от нежности голосом. Такой вот «неблагополучный» подросток… Потом я кормила ее обедом и исподволь расспрашивала.

— Я сама из дому сбежала, — рассказывала Света. — Мать узнала, что я ребенка жду, и стала искать на него… покупателей. А в интернат не вернусь. Там одну девочку на похороны бабушки не пустили, она без разрешения ушла, а когда вернулась, ее в психушку отправили, чтобы не бегала. А можно я к вам приходить буду? К Ване… Хоть иногда…

Мы с Мишей оставили девочку у себя. Светланка оказалась потрясающей матерью — заботливой, самоотверженной. Влилась в нашу семью, будто всю жизнь с нами прожила. Такой добрый человечек… С Павлушей и Олей возилась,    словно с родными братом и сестрой, а когда пришло время расставаться, два дня проревела. В общем, мы оформили необходимые документы на опекунство — не смогли ни со Светой расстаться, ни Свету с малышом разлучить. Мишка смеется:

— Тося, ты мама и бабушка одному и тому же ребенку.

Это он о Ванечке. Да, необычная ситуация сложилась. Но мы счастливы.