У меня хватит сил дойти до конца

Теоретически я знала, что люди с годами меняются, но не могла предположить, что человек может настолько измениться. Увы, в худшую сторону. И, что самое печальное, случилось это не с кем-нибудь, а с моим мужем. А ведь как все чудесно начиналось! Как в сказке: бьющееся от нетерпеливо-радостного ожидания сердце, когда я спешила к Денису на свидания, свадебное путешествие в Карелию, трепетное прикосновение его рук к моему телу.. И спустя год после нашей свадьбы сказка еще продолжалась — жаркие ночи, записки со словами любви, найденные утром под подушкой, восторженно-победный крик любимого, узнавшего о моей беременности… Двенадцать часов я лежала в родзале, и все это время Денис неприкаянно бродил под окнами роддома, а когда узнал, что родила мальчика, так громко вопил, что врачи подумали, будто он пьяный, и вызвали милицию. Приехала патрульная машина, и его забрали в отделение. Муж объяснил ментам, почему нарушил общественное спокойствие. Те посмеялись и отпустили, но он заявил, что не уйдет, пока патрульные не выпьют с ним за здоровье жены и сына. Милиционеры пить не стали (на службе не положено), но от закуски не отказались. А потом на патрульной машине отвезли Дениса обратно к роддому и хором с ним троекратно проорали под окнами палаты: «Поздравляем!» Тогда мне казалось, что сказке, нашей личной прекрасной сказке в отдельно взятой семье, не будет конца. И в конце каждой главы непременно будет написано: «Продолжение следует». И действительно, переворачивалась очередная страница, наступал новый день, а ощущение счастья было таким же полным и почти нереальным, как и в день нашей свадьбы. Денис был хорошим отцом — сразу после работы бежал домой, чтобы как можно больше времени провести с Антошкой. За год ни разу не пропустил ежевечернего купания, ни разу не поленился встать к малышу ночью… И когда я сказала супругу, что жду второго ребенка, его радость была такой же искренней, как и в первый раз. Родилась дочка Анечка. Под роддомом Денис уже не буянил, но зато передал мне с нянечкой большой букет цветов и такую замечательную, такую теплую записку, что до самой выписки я хранила ее под подушкой. А вернувшись с дочкой домой, спрятала в шкатулку, где лежали самые важные документы… Члены семьи требовали много внимания, и заботы о них пожирали все мое время. Как-то незаметно сказка превратилась в нудный роман, где на сто страниц — ни одного действия. Дни мелькали, похожие один на другой: подъем, проводы мужа на работу, уборка, «прогулка» с детьми по магазинам, готовка, стирка, глажка, ожидание Дениса с горячим ужином, купание детей, отбой… А потом я вдруг обнаружила, что «неладно в Датском королевстве». Жаркие ночи стали еле теплыми, как батареи в октябре, и случались теперь не чаще раза в неделю. Если милому изредка приходилось уходить раньше, чем я проснусь, то записки от него я находила уже не под подушкой, а прикрепленные магнитом к холодильнику. Но разве дело в том, где я их находила?! Дело в том, что совершенно поменялось их содержание. «Срочно постирай мне серый джемпер» или «Искал носовые платки, не нашел ни одного поглаженного! Когда закончится этот бардак?» — вот что стал писать мне супруг. Я не роптала. И даже, если честно, не очень переживала по этому поводу. Ведь, в самом деле, глупо расстраиваться, что после семи лет брака муж уже не такой пылкий и нежный, каким был во время медового месяца. В конце концов, он по-прежнему много времени проводил с детьми, не слишком часто задерживался на работе и приносил домой всю зарплату до копейки. И по хозяйству помогал, и ласковые слова говорил (правда, намного реже), и перед уходом на работу никогда не забывал в щеку поцеловать… Во всяком случае, у двух моих подруг, вышедших замуж одновременно со мной, семейные дела обстояли намного хуже. Так что, по большому счету, я продолжала ощущать себя счастливой женщиной. Это было не то счастье-вспышка, которое я так часто испытывала в первые месяцы и годы после свадьбы, а спокойная уверенность в том, что моя жизнь удалась. Но вскоре снова начались перемены. Причем они были такими стремительными, что я их сразу почувствовала. В один прекрасный день Денис поставил в вялотекущем семейном романе жирную точку и начал писать книгу ужасов в духе Стивена Кинга. А роль ее единственного читателя отвел мне. Теперь уже не было никаких записок — ни нежных, ни безлично-деловитых, не было прощальных поцелуев и разговоров перед сном. Задержки мужа на работе стали практически ежедневными, а наши ночи — не просто холодными, а ледяными. Теперь, если Денис и заговаривал со мной, так только для того, чтобы унизить или уколоть побольнее. Называл меня ничтожеством, одноклеточным, инфузорией-тапочкой, не стесняясь детей. Зло критиковал все, что бы я ни сделала. «По-твоему, это — суп? Помои и те съедобнее… Что это за убожество ты напялила на Анюту? Если сама ходишь как клоунесса — твое дело, но уродовать дочку не позволю… Ты разучила с Антоном стихотворение к новогоднему утреннику? Ах, да, прости, забыл… Ты же читать не умеешь! То-то я ни разу за последнее время не видел тебя с книжкой в руках. Что? Умеешь? Открываешься, дорогая, новыми гранями. А если буквы еще не все забыла, какого черта занималась ерундой, вместо того чтобы… Пойдем, сынок. Папа выучит с тобой стихотворение. Хочешь с мамой? А где мама? Вот эта? Нет, это не мама, это — безмозглая курица». Не проходило и дня, чтобы супруг не довел меня до слез. Не желая пугать детей, я запиралась в ванной, но уже через несколько минут Денис начинал барабанить в дверь кулаком и кричать:

— Надолго там засела? Выходи немедленно, мне нужно душ принять! Наскоро умывшись холодной водой, я выходила, пряча от малышей красные, как у кролика, глаза, а благоверный отпускал очередную колкость и… продолжал заниматься своими делами.

— Ты же хотел принять душ, — однажды имела неосторожность напомнить я ему. Взрыв ярости был таким страшным, будто он застал меня в постели с любовником.

— Ты! Будешь! Мне! Указывать! Что! Делать?!! Не смей!!! Не смей контролировать меня, слышишь, дрянь?! А не то я тебе покажу, где твое место… Антон с круглыми от испуга глазами и вжав голову в плечи забился в угол, Анечка тихонько, но очень жалобно заплакала. Этот тоненький детский плач мгновенно отрезвил Дениса. Он бросился к детям, обнял их двоих: «Тошка, Анюта, простите… Не бойтесь, папа больше не будет кричать». После этого случая муж стал все свои оскорбления и угрозы приберегать до позднего вечера, до того времени, когда дети засыпали. И уже после этого свистящим шепотом высказывал мне все что хотел, не стесняясь в выражениях. Я искала, но не находила причин перемен, происшедших с ним, и вместе с тем понимала, что больше так продолжаться не может. Этот кошмар рано или поздно должен закончиться. Как именно? Конечно, я думала об этом… Не раз, не два — почти каждый день. Но мои самые пессимистические прогнозы не шли дальше развода, проблем с жильем и работой (квартира принадлежала Денису, а я со дня свадьбы ни дня не работала), неизбежных финансовых трудностей. Моя фантазия была слишком бедной. Действительность оказалась куда ужаснее моих и без того страшных пророчеств. Кульминация наступила в один воскресный день, который начался на удивление мирно. Супруг ни разу не придрался, не подколол меня за завтраком, а потом попросил, чтобы я собрала детей для прогулки. Мне пойти с ними не предложил, да я, собственно, и не рассчитывала на это. Закрыла за ними дверь и принялась за уборку. Муж и дети вернулись около четырех. Помогая малышам раздеваться, стала потихоньку расспрашивать их: — Ну и где же вы с папой гуляли?

— В зоопарке, — односложно ответил Антон и мышкой прошмыгнул в детскую. Я удивилась. Сын обожал зверей и после каждого посещения цирка или зоопарка обычно взахлеб делился впечатлениями. А тут вдруг такое необычное поведение. Зато трехлетняя Анечка поделилась со мной бесхитростно: «Мы слоников видели и коркодила. А еще с нами тетя была. Папа сказал, чтобы мы ее мамой называли…»

— Тетя? Какая тетя? — пробормотала я, холодея. — Почему мамой? — дочкин ботиночек выпал из моих рук.

— Так папа сказал… — Анюта пожала плечами и поскакала из прихожей в комнату на одной ножке.

Не знаю, где взялись силы, чтобы разогреть обед и усадить детей есть. Обычно я сама кормила Анечку, а тут сунула ей в руку ложку и — к Денису.

— С кем вы были в зоопарке?

— Не твое дело… — обронил муж, не поворачивая головы.

— Господи, когда это закончится? Я больше так не могу! — сорвалась я на крик-плач. — Завтра подам на развод!

— Ты подашь на развод? — в его голосе не злость и даже не презрение — брезгливое удивление, словно увидел говорящего таракана. И снова глаза в телевизор: — Разведемся, можешь не сомневаться. Но тогда, когда я сам решу это сделать, ясно? А сейчас иди отсюда, не мозоль глаза…

Моя мама, когда была жива, называла депрессию панской хворобой. И поясняла: «Это богатым бездельникам делать не черта, вот они и бесятся с жиру. А тому, кто работает с утра до ночи, хандрить некогда…»

Я не была бездельницей, но «панской хворобой» заболела очень серьезно. Не буду перечислять симптомы — их вы найдете в любой медицинской энциклопедии, только скажу, что болезнь у меня приняла такую тяжелую затяжную форму, что, побалансировав два раза на грани суицида, я поняла, что в третий раз могу довести дело до конца, и обратилась к врачу. Он посоветовал как можно быстрее лечь в стационар, сказал, что самостоятельно мне депрессию не одолеть. Я поняла, что доктор прав, и согласилась. Несколько дней пролежала в отделении, где проходили лечение женщины с таким же, как у меня, диагнозом, а потом пришла медсестра и сказала: «Демченко, собирайтесь. Вас переводят в другой корпус». Я была тогда в таком состоянии, что даже не поинтересовалась, куда и зачем меня переводят. Поняла это только тогда, когда зашла в палату. Хотела поздороваться с новыми соседками, но слова приветствия застряли у меня в горле. Одна из женщин крепко спала, вторая, сидя на кровати по-турецки, монотонно бубнила себе под нос абракадабру на неизвестном мне (скорее всего, вообще несуществующем) языке, третья — совсем юная девушка — подскочила, схватила меня за руки с силой, необычной для тоненькой, почти детской фигурки, и, возбужденно блестя глазами, лихорадочно зашептала:

«Ты умеешь летать? Я вижу — умеешь. От меня можешь не скрывать этого. Только не говори об этом им, слышишь? Не повторяй моих ошибок, — она засмеялась странным, неестественным смехом, от которого у меня похолодело внутри. — Я им сказала, и они обрезали мне крылья. Посмотри, пожалуйста… девушка отпустила мои руки, повернулась спиной и до самой шеи задрала ночную рубашку: — Посмотри, раны еще сильно кровоточат?»

В растерянности я попятилась. Тут проснулась спящая и, увидев меня, закричала: «А-а-а!!! Сатана! Изыди! Кто-нибудь! Убейте зверя! Убейте зверя!!!» Я пулей выскочила в коридор и, обламывая ногти, попыталась открыть защелку двери, ведущей в холл. Там меня перехватили две мужеподобные санитарки. Одна жестко, словно клещами, держала меня под руку, а другая ворковала фальшиво-приторным голоском: «Миленькая, ну чего ты так разволновалась? Пойдем, пойдем, голубушка… Сейчас доктор придет, назначение выпишет, ты успокоишься…»

— Пустите меня! — закричала я, извиваясь в железных тисках санитарки.

— Пустите! Я — не сумасшедшая! Я попала сюда по ошибке! Слышите, я совершенно здорова!» В коридоре появились пожилая медсестра и молодой бородатый врач. Врач бросил медсестре: «Уколите ей два кубика…» и добавил что-то по латыни, а затем, скрестив руки на груди, безучастно наблюдал, как санитарки волоком тащат меня в палату. Укол был болезненный, но эта боль не шла ни в какое сравнение с тем ужасом, который я испытывала в тот момент. Лекарство подействовало быстро: тело стало ватным и будто бы чужим, начался озноб, сильно затошнило… А затем мною овладела страшная апатия. Настолько сильная, что если бы соседка по палате, которая кричала: «Убейте зверя!», и в самом деле захотела меня убить — я даже пальцем не пошевельнула бы, чтобы защититься. В течение двух месяцев меня регулярно кололи какой-то гадостью, после которой я превращалась в безвольную тряпичную куклу — без мыслей, без эмоций, без желаний. Потом инъекции отменили, и я стала получать таблетки. Прятала их за щеку, а потом выкидывала в унитаз. Однажды санитарка застала меня за этим занятием и нажаловалась врачу. И снова инъекции и состояние жуткой аппатии. Настолько сильной, что во время действия лекарства я даже не вспоминала о детях. В общей сложности мое заточение продолжалось около четырех месяцев. За все это время меня проведывали только подруги и вторая жена покойного отца. Денис ни разу не пришел в больницу.

Я пыталась ему дозвониться, но механический голос неизменно отвечал: «Неправильно набран номер». А потом вдруг все назначения отменили, и через неделю меня выписали из клиники. …Дверь мне открыла молодая привлекательная девушка. Она вздрогнула, увидев меня, но тут же натянула маску вежливого безразличия: «Вы к кому?» — Я — к себе домой. А вот вы что здесь делаете? — ответила возмущенно.

— Мама, кто пришел? — крикнула из детской Анечка. Меня от слов дочки будто током ударило.

Оттолкнув незнакомку, я побежала по коридору: «Анечка, это я, твоя…» В прихожую вылетел Денис с перекошенным от злости лицом и, не дав мне договорить, схватил за плечи и силой вытолкал на лестничную площадку:

— Уходи! Тебя здесь никто не ждет. Место занято. Ты не нужна ни мне, ни детям. На развод я уже подал… «Неужели это тот самый мужчина, которого я когда-то любила? Чужой, совсем чужой мужик… И лицо у него такое неприятное… Зачем он так кричит? Я ведь не глухая…»

Он продолжал наступать, тесня меня к лифту. Я сделала шаг в сторону и, прижавшись спиной к стене, сказала устало: «Не кричи. Я все поняла, я тебе не нужна, мое место занято. Хорошо, я уйду прямо сейчас и против развода возражать не буду. Собери детей, пожалуйста, я их здесь подожду».

— Да кто тебе отдаст детей, шизофреничка! — выкрикнул Денис, пулей влетел в квартиру и захлопнул дверь…

С мачехой я не особенно ладила, поэтому была очень рада, когда меня приютила одна из подруг. В суде одновременно слушались два дела: о расторжении брака и об опеке над детьми. Супруг явился на суд во всеоружии — с адвокатом и ворохом бумажек, которые должны были убедить судью в том, что Антон и Анечка должны остаться с ним и только с ним. Возможно, ни справка с места работы о большой зарплате, ни справка из жэка о наличии большой трехкомнатной квартиры, ни купленные свидетели-соседи, рассказывающие о том, какой замечательный отец Денис и какая плохая мать я, не заставили бы пожилую опытную судью принять решение в его пользу. Если бы… не одна маленькая справочка из психиатрической больницы, где я пролежала больше четырех месяцев. В этой справке мне был поставлен такой диагноз, что чаша весов сразу склонилась в сторону бывшего мужа. Меня не лишили родительских прав, но опекуном наших детей был признан Денис. С тех пор прошло полгода. Мачеха, хоть и нехотя, но согласилась разменять квартиру, и теперь я обладательница маленькой «двушки»-хрущевки. На работу мне тоже удалось устроиться с помощью подруг — зарплата, конечно, не такая высокая, как у Дениса, но вполне достойная. Бывший одноклассник — ныне адвокат — согласился бесплатно заняться моим делом. Первый совет, который он мне дал, — поехать в Киев и пройти обследование у лучших психиатров. Ведь понятно, что мой перевод в «буйное» отделение и фальшивый диагноз — результат взятки, которую Денис дал врачам клиники, где я лежала.

Ужасно скучаю по детям… Те несколько часов в неделю, которые я провожу с ними в присутствии бывшего мужа, — жалкая капля в море моей любви к сыну и дочке. Но пусть знает: я перестала быть «одноклеточным». Испытания закалили меня и сделали личностью. Я буду бороться за своих детей и обязательно одержу победу в этой борьбе!

style=""/>

Комментарии запрещены.

Статистика


Яндекс.Метрика