Мое сердце его простило

Машину «скорой помощи» неожиданно подбросило на кочке, и мужчина едва слышно простонал, а его лицо исказила гримаса боли.

Я старалась не смотреть на него, чувствуя, как покрываюсь холодным потом, но краем глаза видела, что бинты на его ранах становятся багрово-красными от кровотечения, которое никак не останавливалось. Отвернулась к окну, но тут раненый   внезапно взял меня за руку, и меня словно обожгло каленым железом.

— Скажите, — тихо позвал он, — что там со мной? Очень болит в животе… Просто печет… И все плывет… Я… умру? С трудом  заставила себя посмотреть в его глаза, мутные от боли, и впервые за пятнадцать лет работы в больнице мне захотелось ответить: «Надеюсь, что да».

Прошло уже много лет, но перед глазами до сих пор стоит эта картинка: медсестра кладет мне на грудь крохотный сверток, и когда маленький сморщенный человечек открывает глаза и смотрит на меня, понимаю, что мир уже никогда не будет прежним. Я настолько привыкла, что она — часть меня, что сперва не осознаю: теперь мы два разных человека, не соединенные пуповиной, способные жить друг без друга. Я трогаю ее мягкие щечки, и мне кажется, будто касаюсь своих, глажу ее по крохотным ручкам, и чувствую, что это мои руки.

«Это пройдет, — думаю я, — скоро привыкну, что она отдельный человек, а не мое продолжение». Но ничего подобного — я так никогда и не привыкну, и поэтому когда через двенадцать лет ее будут хоронить, я буду чувствовать, как меня засыпают землей, как с каждой секундой становится все труднее и труднее дышать в узком деревянном ящике, заполненном любимыми игрушками. Мою дочь звали Мартой — в этом весеннем месяце она появилась на свет. Была веселой, подвижной, обожала клубнику и свой велосипед, мечтала стать доктором и больше всего в жизни боялась пауков. А я — потерять ее. И отдала бы жизнь за нее, если бы могла, как и любая мать за своего ребенка, наверное. Но никто меня об этом не попросил. Я по-прежнему живу.

— Мам, мы с Лизой поедем кататься на великах в парк! — крикнула дочка из прихожей, на ходу надевая куртку.

— А уроки ты выучила? — спросила я из кухни.

— Да, сделала математику, а больше на завтра ничего не задавали!

— Хорошо, но только чтобы к ужину вернулась! — напомнила я. — Следи за временем.

Это были мои последние слова, сказанные дочери. Все, что происходило дальше, осталось в моей памяти черно-белым слайд-шоу. Первый кадр: дома звонит телефон, не отрываясь от замешивания теста на блины, я беру трубку. «Алло, — говорит незнакомый голос и называет имя моей дочери: — Это ваш ребенок? Отвечайте! Отвечайте же!» Миска падает из моих рук. Второй: я стою в больничном коридоре, освещенном мертвым флуоресцентным   светом.   Навстречу мне идет Анна, моя подруга и коллега — она работает медсестрой в травматологии. На ее щеках слезы.

«Это какая-то ошибка, какая-то ошибка» — повторяю я. Третий: муж стоит с милиционером в сторонке, и до меня доносятся лишь обрывки фраз. «Отвлеклась и выехала на проезжую часть… Он просто не мог затормозить раньше… Будет суд… Опознать тело…». И последний кадр: в морге тусклый свет и холодно, я кутаюсь в халат, в котором выбежала из дому. Из-под серой больничной простыни торчит маленькая ручка, и мне не надо никого опознавать, я вижу, что это моя рука. Мы с Мартой все так же одно целое, и ее рука — это и моя рука.

— Тамара Петровна, с вами все в порядке?

Я открываю глаза. Мы несемся в карете «скорой помощи» по ночному городу, в моей руке безжизненно лежит ладонь чужого мне мужчины.

— Да-да, Эдик, все в порядке, просто тяжелое дежурство сегодня, — отвечаю я.

— Я думал, вам плохо, вы такая бледная, — молодой доктор Эдик внимательно всматривается в мое лицо.

Вызов поступил без четверти два ночи: две машины столкнулись на мосту, трое пострадавших. Когда мы приехали, водитель первого авто был уже мертв, его спутница выжила: помогли ремни безопасности. Во второй машине был мужчина. В тусклом свете фонарей его мертвенно-бледное лицо показалось мне знакомым…

— Милая, пожалуйста, идем, идем домой, — муж держал меня за руки, стараясь побыстрее увести в машину, но я продолжала биться в истерике. В двух метрах от меня стоял человек, сбивший мою дочь

— Убийца! Ты убийца! Ты убил мою дочь! — кричала я, выплевывая эти обвинения ему в лицо, и если бы слова могли убивать, он давно бы уже лежал мертвый. …И вот я снова смотрела в лицо этому человеку — спустя десять лет он, казалось, почти не постарел, лишь стал совсем седым.

— Сломаны три ребра, разорвана селезенка, и бедренную артерию распороло осколком стекла, — передает по телефону в больницу Эдик. — Он снова без сознания, и нужно будет много крови, если довезем, конечно. Группа? Сейчас посмотрю.

Он кладет трубку и достает из кармана пострадавшего пухлый бумажник — там права, паспорт, еще какие-то документы, смятые бумажные купюры. Внезапно из него выпадает фото, и я поднимаю его. На нем две совершенно одинаковые рыжеволосые девчонки лет четырнадцати широко улыбаются в объектив. Они живут, а моей Марты не стало…

Я снова возвращаюсь на десять лет назад. «Я не мог ничего сделать, — кричит он и падает на колени передо мной. — Я отец, и я знаю, как вам больно, но поверьте, я не мог ничего сделать…»

— Первая отрицательная, — упавшим голосом говорит в трубку Эдик. — Я знаю, что нет. Черт… А я представляю, как он возвращается домой, и они встречают его — веселые, улыбчивые, живые… И он спрашивает, как у них дела в школе, а они наперебой о чем-то щебечут, и когда он смотрит на них, то видит в них продолжение себя… И я вдруг понимаю, что в моем сердце больше нет ненависти. Я отпустила боль. Я простила.

— Эдик, — говорю доктору, — у меня первая отрицательная.

И тихонько сжимаю руку чужого мне мужчины, который, я надеюсь, выживет.