Тайна бабушкиной картины

Бабушка Люба жила в шахтерском городке, из ее окон открывался вид на дымящие трубы и террикон родители никогда не отправляли меня к ней  каникулы, так как считали, что там плохая экология, а для ребенка это вредно. Поэтому два-три раза в год она обязательно приезжала к нам  сама и гостила по нескольку недель. Я обожала эти приезды: бабуля пекла обалденно вкусные пирожки, играла со мной в подкидного дурака, водила в парк на аттракционы, а перед сном вместо колыбельных пела песни военных лет — до сих пор помню их наизусть. Когда я выросла и вышла замуж, бабушка Люба перестала приезжать — понимала, что в крошечной «двушке» моих родителей ее даже положить стало негде (муж не имел собственного жилья и после свадьбы поселился у нас). Так что общались мы с ней теперь в основном по телефону. Спустя пять лет после рождения дочек-близняшек мы с мужем смогли купить в кредит просторную трехкомнатную квартиру, и я сразу после новоселья стала зазывать бабушку Любу к нам в гости.

— Спасибо, Галочка, только стара я уже для путешествий, — отнекивалась она. Посоветовавшись с Андрюшей, решила забрать ее к нам насовсем, но и тут бабуля отказалась наотрез: «Здесь родилась, здесь и помру», сказала она, а затем добавила: «Не переживай, деточка, за мной и без тебя есть кому ухаживать. Соседка Вера и лекарств купит, если нужно, и продуктов, и убраться поможет. Ты лучше фотографии пришли — своих и моих любимых правнучек. Скучаю я по вам сильно…»

Я пообещала, что летом мы с дочками обязательно приедем к ней в гости на целый месяц. Но выполнить обещание не успела — в апреле бабушка Люба умерла. Девочек оставили с дедом, и втроем — я, мама и Андрей — поехали на похороны. Поминки устроили в кафе, а потом, обессиленные от слез и усталости, вернулись в бабушкину квартиру. Признаюсь честно, у меня в тот момент было только одно желание: выпить лошадиную дозу снотворного и уснуть. Мама, похоже, хотела того же самого. Но нашим планам помешал звонок в дверь. На пороге стояла соседка — та самая Вера, о которой говорила бабушка. Я знала, что они ровесницы, но если бабуля последние годы почти не выходила из дому из-за мучившего ее артрита, то Вера Михайловна, несмотря на свои восемьдесят, все еще оставалась бодрой энергичной старухой.

— Вот, — без долгих предисловий протянула соседка маме конверт. — Это Любашино письмо — она его еще несколько месяцев назад написала и отдала мне на хранение. На кладбище и на поминках вам всем было не до того, а теперь… Прочтите — здесь ее последняя воля.

Когда она ушла, мама протянула конверт мне: «Галочка, давай ты. А то у меня перед глазами до сих пор все плывет…» Я достала исписанный крупным, по-ученически старательным почерком тетрадный листок и стала читать вслух: «Мои родные! Если вы читаете это письмо, значит, меня уже нет. Я пишу его сразу после ухода нотариуса — вызвала его, чтобы заверил мое завещание. Светочка, ты не обижайся, но квартиру я оставляю Гале. Точнее, правнучкам. Галочка, я понимаю, жить здесь вы не станете, поэтому возьмите из вещей все, что захотите, остальное — выкиньте или раздайте, а квартиру — продайте. Деньги подели поровну и положи в банк на счета Машеньки и Дашеньки — будет им подарок от прабабушки к свадьбе (или, если захотят, пусть потратят денежку на оплату учебы.

Мама, услышав последние слова, снова расплакалась:

— Галочка, ляжешь со мной? — сквозь слезы умоляюще попросила она.

Я сама собиралась лечь вместе с ней на диване в гостиной, потому что понимала — на кровати, где два дня назад умерла бабушка, мне ни за что не уснуть. Муж относится к таким вещам гораздо более спокойно…

— Конечно, мамуля, — кивнула я. — Только Андрюше постелю.

Достав из шкафа комплект постельного белья (прошлую ночь никто из нас вообще не ложился), отправилась в спальню. Мужа застала рассматривающим картину, висящую напротив кровати. Подошла, стала рядом… Хотя и композиция, и перспектива были выстроены верно, у меня мелькнула мысль, что картину, скорее всего, написал любитель. Об этом свидетельствовала чересчур тщательная прорисовка деталей — профессиональные художники обычно избегают подобной фотографической точности.

— Как тебе? — шепотом спросила я. Андрей неопределенно пожал плечами:

— Ну-у… Не мазня, конечно, но и на шедевр не тянет, — озвучил мои собственные мысли. Я быстро постелила ему и вернулась к маме. Мы с ней проглотили по таблетке снотворного, запили остро пахнувшей бедой валерьянкой и легли, обнявшись. Мамуля, слова богу, вскоре уснула, а у меня никак не получилось. Перед глазами почему-то стояла картина из бабушкиной спальни. На ней была изображена дорога, ведущая через лес или парк, а по дороге вдаль уходили две фигурки — женская и детская. Ребенку (судя по одежде, это был мальчик) на вид было года три-четыре. Несмотря на то что художник использовал яркие краски, была в этих фигурах какая-то обреченность: словно мать с сыном не просто гуляли, а уходили навсегда. Ранним утром мы уехали домой, а через полгода я вернулась в родной бабушкин город, чтобы вступить в наследство и найти покупателей на квартиру. Первые два дня ушли на беготню по разным инстанциям (оформляла документы на теперь уже мою недвижимость) и генеральную уборку (нужно было придать квартире товарный вид). Хотя и уставала смертельно, спала очень плохо — диван в гостиной был бугристым и весь в нахально выпирающих пружинах. Поэтому на третью ночь рискнула устроиться на ночлег в спальне. Бабушкина кровать была очень удобной, тем не менее сон не шел — мой взгляд словно магнитом притягивала картина. И чем дольше я на нее смотрела, тем больше мне становилось не по себе. В какой-то момент даже показалось, будто женская и детская фигуры… двигаются!

«Вот только галлюцинаций мне не хватало, — пробормотала сердито и отправилась на кухню за табуретом. Табуреты у бабушки были деревянными, массивными, сделанными на совесть. Не понимаю, как толстенная ножка могла обломиться под моими жалкими пятьюдесятью семью килограммами! И все же, когда я полезла снимать картину, табурет подо мной рухнул, и я упала, больно ударившись плечом о край кровати и растянув связку на ноге. Сгребла в охапку постель и, прихрамывая, перебралась обратно на диван, подальше от этой мистической картины, которая явно не хочет, чтобы ее снимали со стены. Около десяти утра следующего дня в дверь позвонили. Я надеялась, что пришли потенциальные покупатели квартиры, однако увидела Веру Михайловну с тарелкой пирожков в руках.

— Здравствуй, Галочка, — расплылась соседка в улыбке. — А я вчера свет в Любушкиных окнах увидела и сразу догадалась, что это ты приехала. Специально сегодня утром пораньше встала, чтобы тебя сладеньким побаловать. Угощайся!

— Спасибо, дорогая, — поблагодарила старушку. — А с чем они? — спросила, беря пирожок с тарелки.

— С ревеневым повидлом.

Я надкусила и даже зажмурилась от удовольствия:

— Как вкусно. Бабушка Люба мне точно такие в детстве пекла.

— Так мы ж с ней, почитай, всю жизнь дружим и стряпать вместе учились. А ты квартиру продавать приехала? Я молча кивнула.

— Ну тогда бог тебе в помощь. А из вещей что-нибудь надумала забирать?

— Только альбомы с фотографиями и сервиз с птичками. Вы возьмите себе, что хотите, а остальное жильцам дома предложите — может, захотят, чтобы у них о бабушке что-то на память осталось…

— Хорошо, Галочка, — соседка собралась уходить, но я остановила ее:

— Вера Михайловна, вы не знаете, что это за картина в спальне висит?

Мне показалось, или старушка действительно почему-то напряглась, услышав мой вопрос?

— Картина как картина, — неохотно ответила наконец соседка.

— Случайно не знаете, кто художник?

— Твоя бабушка. Она, когда была маленькой, очень любила рисовать, но все свои рисунки раздаривала. А после войны только одну эту картину написала — сразу же, как… — соседка вдруг осеклась и испуганно закрыла рот рукой.

— Кто на ней изображен?

— Да какая разница?

— Вера Михайловна, миленькая, я же вижу, вы знаете… Расскажите.

И она рассказала. Оказывается, сразу после войны моя бабушка забеременела. Напрасно ее мать (отец погиб на фронте) и ближайшая подруга Вера допытывались, кто отец ребенка. Семнадцатилетняя Любаша молчала, как партизан. Время тяжелое, голодное, и хоть аборты тогда были запрещены, некоторые незамужние девушки, оказавшись в подобном положении, избавлялись от беременности разными народными методами. Но Люба об этом и слышать не хотела, сказала, как отрезала: «Буду рожать!» В марте сорок шестого она родила мальчика. Сынишку назвала редким на Донбассе именем Мирон. Спустя три года, никому ничего не объяснив, Люба вместе с малышом уехала куда-то в Западную Украину. Вернулась через несколько дней, привезя с собой фотографию. На снимке не было людей только старинный и очень красивый дом. Как мать и подруга ни допытывались, куда она ездила, зачем и что это за дом на фотографии, Люба так ничего и не рассказала.

Летом пятидесятого года маленький Мирончик погиб. Кто-то из старших ребят, с которыми гулял мальчик, нашел неразорвавшийся снаряд. Остальные дети успели отбежать и отделались легкими осколочными ранениями, а сына моей бабушки буквально разнесло в клочья. Сразу после похорон Люба написала эту картину.

Однажды Вера зашла проведать подругу и застала ее, сидящей перед картиной.

«Это я во всем виновата! Зачем я отпустила его одного? — нечленораздельно бормотала она, не отрывая безумного взгляда от полотна. — Видишь, мой мальчик тоже так думает. Поэтому он остался на картине, а меня больше нет. Мирон считает, что мне нет места ни там, она кивнула на изображение, — ни вообще где-либо!» Напрасно подруга уверяла Любу в том, что там по-прежнему две фигуры, Люба стояла на своем. Той же ночью она попыталась вскрыть себе вены. Я помню шрам на бабушкиной левой руке, но когда спрашивала ее, откуда он взялся, та отвечала, что в детстве случайно напоролась на стекло.

Моя прабабушка, словно чувствуя беду, зашла к дочке ночью, увидела, что она натворила, и вызвала «скорую». Любу поместили в психиатрическую лечебницу, где она провела два месяца. Вскоре после выписки бабушка познакомилась с моим дедом, вышла замуж, родила дочку — мою маму… Но до конца жизни чувствовала вину за то, что случилось… Вера Михайловна ушла, а я вернулась в спальню и подошла к картине.

— Бабуля, — сказала тихо. — Ты ни в чем не виновата — это все война и судьба. Твой Мирончик давно простил тебя. Да он, наверное, сам тебе уже об этом сказал — ведь теперь вы снова вместе. И тут мне вдруг показалось, что женщина, изображенная на полотне, на мгновение обернулась и улыбнулась…

С тех пор прошло пять лет. Картина висит у нас в гостиной, и я точно знаю: она хранит нашу семью от бед и напастей.